«Доверил я...»

Опубликовано в сб. докладов XV Международной научно-тематичекой конференции,
состоявшейся 8-11 ктября 2008 г. в доме-музее Марины Цветаевой в Москве

«Доверил я шифрованной странице...»

А.Л. ТООМ
Государственный университет Пернамбуко, Бразилия
А.И. ТООМ
Туро коледж, США

 

В литературном архиве Павла Григорьевича Антокольского хранится авто­граф стихо­тво­рения, напи­санного им в 1918 году с посвящением Марине Цветае­вой. Спустя почти полвека основательно переработанное автором оно войдет в цикл его стихов под общим названием «Мари­на»1. Ранний же вариант стихотворения никогда опубликован не был. Между тем он пред­став­ляет собой не­сом­нен­ный интерес с исторической и литературной точки зрения: и как самостоятельное произведение и в сравнении с поздним вариантом.

Марине Цветаевой

 

Пусть варвары господствуют в столице

И во дворцах разбиты зеркала

Доверил я шифрованной странице

Твой старый герб девический - орла.

 

Когда ползли из Родины на Север

И плакали ночные поезда,

Я судорожно сжал севильский веер

И в черный бунт вернуться опоздал.

 

Мне надо стать лжецом, как Казанова,

Перекричать в Палате Мятежей

Всех спорщиков и обернуться снова

Мальчишкой и глотателем ножей.

 

И серебром колец тобой носимых

Украсить казнь чужую и мою, –

Чтобы в конце последней Пантомимы

Была игра разыграна в ничью.

 

И в новой жизни просвистел пергамент,

Как звонкий хлыст по лысым головам.

Она сегодня не придет в Парламент

И разойтись приказывает вам.

1918

 

 

Пускай метель безумствствует в столице,

И в окнах гул раскованных стихий!

Доверил я шифрованной странице

Твое молчанье и твои стихи.

 

А на заре, туманный бред развеяв,

Когда уйдут на запад поезда,

Сожму я в пальцах твой севильский веер,

С тобой, любовь, расстанусь навсегда.

 

 

 

 

 

 

И серебром колец тобой носимых

Украшу ночь – у стольких на виду,

И столько раз, и в осенях и в зимах,

Останусь жив-здоров, не пропаду.

 

И в новой жизни, под иною датой,

Предсказанной в таинственной судьбе,

Твой темный спутник, темный соглядатай,

Я расскажу всем людям о тебе.

1918 – начало 1960-х

 

Очевидно, ранний вариант стихотрения был написан под впе­чат­ле­нием революционных событий. Именно тогда двадцати­­однолет­ний Павлик Антокольс­кий, актер студии Вах­тан­гова и на­чи­нающий поэт, познакомился с Мариной Иванованой Цве­тае­вой и был при­знан ею, уже извест­ной поэтессой, как равный. Более года дли­лась «пылкая друж­ба», «поэтическое братство» – так охарактеризо­вал их отношения Ан­то­кольс­кий. Но были между ними и разно­гла­сия – Цветаева не при­ня­­ла нарождавшийся советский строй.

В своем стихотворении Антокольский многого не сказал явно, но обо­зна­чил впе­чат­ления и раз­мышления о событиях тех дней. Он каж­дую строфу на­пол­нил скрытым смыслом. Что же «зашифровал» он в этом стихотворе­нии?

Прежде всего, свое духовное братство с дворянкой, в чем призна­ться и тогда и позже было опасно.

Доверил я шифрованной странице

Твой старый герб девический орла.

Далее, понимание страшной трагедии – происходил раскол России.

Когда ползли из Родины на Север

И плакали ночные поезда.

Поезда ползли и плакали, увозя людей с Родины. Но почему на Север? – Поезда уходили на юг, где формировалась Белая Армия и на запад, куда уезжали эмиг­ран­ты. Для Антокольского же Север – символ, не геогра­фи­чес­кое по­ня­тие, а поэти­чес­­кое, эмоциональ­ное. Север – холод. Холодно без дома.

Еще предчувствие кровавой бойни, как во Франции во время террора, бес­смыс­ленной и пагубной для всех.

И серебром колец тобой носимых

Украсить казнь чужую и мою, –

Чтобы в конце последней Пантомимы

Была игра разыграна в ничью.

Впрочем, воспитанный на идеалах Великой французской революции он и в русской видел торжественность момента («украсить казнь»)2. И по-человечески сочувст­во­вал всем. Его друзья уходи­ли в Белую Ар­мию3 – он никому не желал по­ра­­же­ния.

И наконец, в стихотворении скрыт ответ на упрек Мари­ны ему в поли­ти­ческой слабости и бездеятель­но­сти4.

Мне надо стать лжецом, как Казанова,

Перекричать в палате мятежей

Всех спорщиков и обернуться снова

Мальчишкой и глотателем ножей.

Он словно примеряет роль активного участника собы­тий. Цве­та­е­ва считала, что мужчины в критичес­кой для России ситуации про­с­то обязаны за­нять действенную пози­цию, но Антокольский человеком полити­ки не был. «Маль­чиш­ка и глотатель ножей», «бродяга и актер», «бала­га­нный зазы­ва­ла», – вот каким он себя ви­дел, каким он в сущности и был5. Участие в по­ли­тических баталиях – не для него. Он их и потом, всю жизнь, сторонился. Но Марина Цветаева такую по­зи­цию понять и принять не захотела. Они стали отдаляться друг от друга. Поэтичес­ко­му братст­ву не суждено было перерасти в большую дружбу6.

Сегодня, осмысливая события тех дней в исторической ретроспективе, понимаешь неизбежность разлада двух поэтов. Их роднила любовь к поэзии и искусству, одухотворен­ность и талант. В остальном они были людьми разными.

Анто­кольс­­кий вышел из либеральной еврейс­кой интелли­ген­ции, Цветаева – из дворянс­кой интеллигенции. Это не мешало их личной дружбе: сословные разли­чия среди достойных и обра­зованных людей дореволюционной России постепенно ут­рачивали свое значение. Однако, рево­лю­ция всколыхнула «классовую нена­висть», разру­ши­ла про­исхо­дившую интеграцию об­щест­ва и крайне поляри­зо­вало его. В еврейскую атеистическую сре­ду, кото­рой при­на­д­­ле­жал Антокольский, рево­лю­ция при­­не­с­­ла на­деж­­ду на равноправие, единство с народом и, как результат этого, ус­пех. В среду Цветаевой она при­несла ги­бель. Россия Антокольского толь­ко начина­лась. Россия Цветаевой окончи­лась навсегда.

Пойди Антокольский в действующей армию, они стали бы врагами. Этого не случилось. Он смолоду относился к политическим событиям как беспри­страст­ный историк. Сказалось влияние Марка Матвеевича Антоколь­ского, зна­ме­ни­того скульп­то­ра. Летописец русской истории, увековечив­ший ее в бронзе, был образцом для своего внуча­того племян­ника. Павел Анто­кольс­­кий избрал тот же путь, но в лите­ра­туре.

Вот чего не сумела понять Марина Ивановна Цветаева. А ведь именно взгляд на события со стороны помог Павлу Антокольскому сохранить себя, не опу­­с­­титься мо­раль­­но в том страшном развале общества, в большом людском не­счас­тье. Теперь яснее становится смысл таких строк:

Я судорожно сжал севильский веер

И в черный бунт вернуться опоздал.

Се­вильс­­кий веер – атрибут быта Марины, знак знатного происхожде­ния.Он сжал его – значит, не оттолкнул. Это сострадание помешало ему уйти в «черный бунт».

В словах «вернуться опоздал» можно услышать сожаление – опоздал, опло­шал... Но как бы там ни было, своей позиции в те далекие годы Антокольский не изменил. А винить себя в чем-нибудь любил и винил то и дело.

В завершающей строфе стихотворения автор подымает свою героиню над всеми об­сто­я­тельст­вами жизни: и «черным бунтом», и распрями в Парламенте:

И в новой жизни просвистит пергамент,

Как звонкий хлыст по лысым головам.

Она сегодня не придет в Парламент

И разойтись приказывает вам.

Марина Цветаева, бедствовавшая, неприкаянная, предстает перед чи­та­те­лем все­могу­щей как коро­ле­ва. Такой она была в своих мечтах, такой и описал ее Анто­кольс­кий.

Однако стихотворение производит впечатление незаконченного – у него нет ни фор­маль­ной, ни эмоциональной завершенности. Не удивительно, что поэт в последст­вии вернулся к нему. Интересно, что после переделки измени­лось и его скры­тое со­дер­жание.

Ранний вариант – о рево­лю­ции: «Пусть варвары господствуют в столице / И во дворцах разбиты зеркала...» Позд­ний вариант написан в начале шестидесятых и от­ра­жа­ет «идеологическое похо­лодание» в стране: «Пускай метель бе­зум­ст­вует в сто­ли­це...».

У каждого исторического времени свои запреты. В позднем варианте Анто­кольский пишет: «До­верил я шифрованной странице/Твое молчание и твои сти­хи». Это – о траги­чес­­кой смерти («молчанье») и поэтическом бессмер­тии («стихи») Марины. Тема в начале шестидесятых еще запрещенная. Он решился об этом писать.

Но неожиданными кажутся строки:

Сожму я в пальцах твой севильский веер

С тобой, любовь, расстанусь навсегда.

 

И серебром колец тобой носимых

Украшу ночь – у стольких на виду.

И столько раз и в осенях и в зимах

Останусь жив-здоров, не пропаду.

Обращенные к Марине «с тобой, любовь» и «украшу ночь» могут вызвать ас­социацию с романтическими отноше­ни­ями. Но мы знаем, что это впечатление ложно. В своей авто­био­гра­фи­ческой повести Антокольс­кий определенно сказал: «Очень пыл­кая дружба соеди­ни­ла нас. Имя этой дружбы: поэтическое братст­во. Любви между нами не было». Значит, здесь «любовь» и «ночь» – ме­та­фо­ры, нечто важное для автора скрываю­щие.

«Любовь», несомненно, символи­зи­рует ду­­хов­ные от­но­­ше­ния. А «ночью» он на­зывает полити­чес­ки тем­­­ное, непро­гляд­ное вре­мя, что естественно предположить зная о его неладах с поли­тикой. И тогда «ночь – у стольких на виду» – это его, Ан­токольского, в непри­гляд­­ной советской обще­ст­венной жиз­ни пуб­личность. Ее он в пожи­лые годы, бывало, стыдился и избе­гал7.

В позднем варианте стихотворения, как и в раннем, что ни строка, то сим­вол. Пожалуй, толь­ко о дворянской эмиграции сказано без намеков («А на заре, туманный бред разве­яв, / Когда уйдут на запад поезда»). Но «осени и зимы» – не просто вре­мена года, это и тяжкие для страны времена. Догадаться не сложно: они в одном ключе с такими известными политическими метафорами как «отте­пель» и «заморозки». Это и трудные для Анто­ко­льс­кого периоды профессиональной дея­тель­ности, в которых уцелеть-таки удалось. Взять хотя бы кампанию 1949 года про­тив космопо­ли­тов8. Впрочем, Антокольский на роль жертвы не претендовал, что доказывает строка «Останусь жив-здоров, не пропаду».

«Серебро колец» – не серебро как таковое, хотя Мари­на носила серебря­ные кольца. Это духовное богатство, которым она щедро делилась с ним. Может быть «сереб­ро колец», это – и поэтическое наследие, ею остав­лен­­ное. И уж не­сомненно – напо­ми­на­ние о кольце, ею Антокольскому подарен­ном и ее сти­хот­во­ре­нии-напутствии «Да­рю тебе железное кольцо...» ему написан­ном9. Се­реб­ром ко­лец, украсивших ночь и не давших ему пропасть, называет он свое поэтическое братство с Мариной, сокровище общения с ней.

Почти полвека разделяют два этих стихотворения. Павлик стал Павлом Григорьевичем. Но основная тема в обоих стихотвоениях все та же: поэтне политик, поэт – летопи­сец. В окончательном варианте стро­фа, в которой первая половина была наиболее ясно воплощена, опущена и взамен, в последней строфе, появляется новая тема: поэт – подвижник. Помогать собратьям по перу и особен­но тем, кому, как он считал, не повезло в бессмертии, стало насущой потребностью Ан­то­­кольс­кого в зрелые го­ды.

Твой темный спутник, темный согляда­тай,

Я расскажу всем людям о тебе.

Он начал писать о Марине все, что знал и о чем много лет молчал10. А «тем­ным спутником, темным соглядатаем» корит себя за легкомыслие и непрозор­ли­вость. Спох­ва­тил­ся, да поздно. Прибежал к ней в день отьезда: «Но я вам все-таки скажу, я должен вам сказать (глубокий глоток) – Ма­рина, я бесконеч­но жалею о каждой минуте этих лет, проведенной не с вами....»11.

Ранний и поздний варианты стихотворения хорошо допол­няют друг друга. Их надо бы публиковать вмес­те: яс­нее становится подлинное со­дер­жание каждо­го. И только поло­жен­­ные рядом они поз­­во­ляют уви­деть, что в них – слу­чайно ли, нет ли ­– «зашифрована» вся поэтичес­кая программа Павла Анто­кольс­кого.

Она слагалась в юности, дополнялась в зрелые годы, и постоянно – в диа­ло­гах с Мариной Цветаевой: сначала реальных, потом мысленных. Так, встреча в юности и дружба, пусть и кратковременная, с уникальной личностью, уникальным поэтом навсегда расширила горизонты его видения и направила его творческий путь.

Марина Цветаева сделала для Павла Антокольского то, чего не сде­­лал ни один другой поэт. Она открыла ему дверь в свою мастер­скую, показала ру­­ко­писи. Он увидел, как она работает, как рождаются ёё стихи. Такой поступок – редкость. Удивительно что он, человек благодарный, не называл Марину Цве­та­е­ву в числе своих учите­лей.

Но это уже другая история. Ей – свое время.

 

Комментарии

1 П.Г.Антокольский. Стихотворения и поэмы. 1915-1940 // Собрание сочинений. В 4 томах. Т.1. Изд-во «Художест­вен­ная литература». Москва 1971. С. 188.

2 В отрочестве П.Антокольский посещал передовую по тем временам гимназию, с демо­кра­ти­чески на­строенным руководством. Там же он получил и превосходное знание мировой исто­рии и фран­цуз­с­­ко­го языка.

3 В Белую Армию ушли Сергей Гольцев (1896–1918 ) и Владимир Алексеев (1892–1919), эмигри­ро­вал во Францию Георгий Серов (1894–1929). Все трое, как и Антокольский, были актерами студии Вахтангова.

4 Эта догадка подтверждается записью М.И. Цветаевой: «В Москве 1918-1919 года мне – му­жест­вен­ным в себе, прямым и стальным в себе, делиться было не с кем. Из мужской молодежи моего кру­га – скажем правду – осталась одна дрянь. Сплошные «студийцы», от войны укрывающиеся в но­­воот­кры­тых студиях... и дарованиях. Или красная молодежь, между двумя боями, побывочная, на­верное прекрасная, но с которой я дружить не могла, ибо нет дружбы у побежденного с по­бе­ди­те­лем». Марина Цветаева. Повесть о Сонечке. «Воспоминания о современниках. Дневнико­вая проза». М. Эллис Лак. 1994. С. 344.

5 См. стихотворение «Балаганный зазывала» // Павел Антокольский. Стихотворения и поэмы. Биб­ли­о­тека поэта. Изд-во «Советский писатель». Ленинградское отделение. 1982. С. 303.

6 «Наша дружба продолжалась. Она перестала быть пылкой, встречались мы реже, но она всегда следила за мною так же, как я следил за ней.» Павел Антокольский. «Мои записки». Неопубли­кован­ные материалы из архива П.Г.Антокольского.

7 «Вчера после моего двухвневного пребывания на съезде мы вернулись сюда с твердым намере­ни­ем больше туда не являться. Заранее можно было представить ничтожный характер этого съезда. ... Мне надо было выступать. Это – нагрузка от переводчиков. Выступление готово, написано. Я всегда мог бы пробарабанить его с трибуны без волнения, без удовольствия, без успеха у аудитории. Но «ждать вызова», и, главное, раза четыре в день подыматься и спускаться по этой чертовой золотой лестнице – тьфу, пропасть! На черта мне это нужно? Вот я и уехал! В течение всего дня я все-таки побаивался – а вдруг за мной пришлют машину и повезут выступать на съезд!.. Ура, этого не случилось.» Павел Анто­кольс­кий. «Дневник. 1964-1968». Сан-Петербург. Изд-во «Пушкинского фонда». 2002. С.74.

8 В годы борьбы с космополитизмом были предъявлены обвинения и П.Г.Антокольскому. Вот как описывает то время один из его уче­ни­ков: «Многие ученики и бывшие друзья примкнули к гонителям. На ученом совете Литинститута, а потом, дня через два на большом позорище в Дубовом зале клуба писателей на костях поэта буквально плясали. ... Когда я через несколько дней вошел в «мастерскую» учителя, он сидел в своем глубоком кресле и ежился, кутаясь в толстый клетчатый плед, хотя в комнате было жарко. Он походил на подбитую птицу.... Какая горечь! Его обвиняли в пристрастии к Западу, а он был настоящим сыном России, российской культуры, «гражданином Москвы», как он сам писал в своих стихах» Александр Ревич. Мастерская (О Павле Антокольском). «Записки поэта» // Дружба народов. № 6, 2006. С.с.190-191.

9 Марина Цветаева. Повесть о Сонечке // «Воспоминания о современниках. Дневниковая проза». М. Эллис Лак. 1994. С.354.

10 П.Антокольский. Марина Цветаева. В цикле «Современники» // П.Антокольский. Собрание сочинений. В 4 томах. Т. 4. 1973 г. С.с. 39-76. П.Антокольский. Театр Марины Цветаевой. Преди­сло­вие к сборнику // «Марина Цветаева. Театр.». Москва, Изд-во «Искусство». 1988. (Написано в 1966 г.) Павел Анто­кольс­кий. Дневник. 1964-1968. Сан-Петербург. Изд-во «Пушкинского фонда». 2002. С.с. 44-46, 49, 51, 64, 66, 72, 73.

11 Марина Цветаева. Повесть о Сонечке // «Воспоминания о современниках. Дневниковая проза». М. Эллис Лак. 1994. С. 410.