Заметки на полях

Представлено на VIII-ой международной тематической конференции
состоявшейся 8-10 октября 2014 года в доме-музее Марины Цветаевой в Москве

Заметки на полях:

о работе П.Г.Антокольского над книгой М.И. Цветаевой «После России»

А.Л.Тоом

А.И.Тоом

Туро колледж, США

 

В 1928 г. в составе труппы театра им. Евг. Вахтангова поэт Павел Григорьевич Антокольский, в те годы ещё и актер и режиссер, приезжает на гастроли в Париж. А в пригороде Парижа, в местечке Медон, уже несколько лет живет в эмиграции Марина Ивановна Цветаева. Он разыскал её. Они провели вместе целый день. Она подарила ему свою только что вышедшую книгу «После России»1. Эта небольшого формата тоненькая книжечка, включающая в себя 128 неизвестных Антокольскому стихотворений, на добрых полвека стала для него источником и размышлений, и самых разных чувств – от радостных до горьких, – и вдохновения. Кольцо, подаренное ему Цветаевой еще в 19-ом году, сломалось и затерялось, так что стихи, посвященные ему Мариной Ивановной,2 и эта её книга – вот всё, что осталось одному поэту в память о другом, об их удивительном, как охаракетеризовал их отношения сам Павел Григорьевич, «поэтическом братстве», их московской дружбе революционных лет.

Вошедшие в книгу стихи, относящиеся к периоду жизни Цветаевой вне России с марта 1922 по май 1925, её дарственная надпись, – здесь все может стать предметом исследования. И не сразу замечаешь, что в ней рукой Антокольского сделаны пометки. Но чем глубже погружаешься в цветаевскую поэзию, тем интереснее становятся и записи Антокольского. Начинаешь их рассматривать, вникаешь, ведь в каждом значке своя мысль. Наконец понимаешь, что все эти чёрточки, кружочки, крестики, линии, все комментарии, часто прерванные на полуслове, – выразители интересов, пристрастий, страданий, духовных ценностей и обстоятельств жизни Антокольского, которые мы видим через призму цветаевской поэзии. И появился исследовательский азарт: захотелось разгадать оставленную Павлом Григорьевичем загадку.

Следует заметить, что Антокольскому было свойственно вольное отношение к книгам, в особенности тем, что он использовал для работы. В его обширной библиотеке комментариями исписаны поля сборников и собраний сочинений многих поэтов, писателей, драматургов, которых он любил, к которым постоянно обращался и о которых ему приходилось писать уже как литературоведу: Пушкина, Блока, Достоевского, Гоголя, Лермонтова, Виктора Гюго, Брюсова, Маяковского, Цветаевой... всех не перечесть.

Пометки и комментарии Антокольского в книге «После России» делятся на несколько типов. Это свидетельствует о том, что он делал их в разное время и с разными целями. Первые признаки его работы над книгой относятся, судя по всему, к 1964 году. Это пометки, сделанные простым карандашом, без нажима. Обведены номера, под которыми стихи расположены в циклах, помечены крестиком их названия, но чаще всего встречается заглавная буква «Н» перед стихотворением.

Конечно, Антокольский читал эту книгу и раньше, но, во-первых, никогда этого не афишировал, ведь имя Марины Цветаевой после её отъезда из России на многие годы было вычеркнуто из русской культуры. Можно не сомневаться: книгу, изданную в Париже, Антокольский всё это время хранил в тайне – как хранили антисоветскую литературу. Даже самые близкие его друзья-поэты долгое время не знали, какой ценностью он владеет. А во-вторых, до этого он, по-видимому, и не брался за эту книгу ни с какой определенной целью. Другое дело – 1964 год.

Уже десять лет как вернулась из ссылки Ариадна Сергеевна и, собрав большую часть архива матери, начала работу над публикациями её произведений. В 1964 г. она готовила книгу произведений М.И.Цветаевой для Большой Серии Библиотеки Поэта (ББП) в издательстве «Советский писатель». Главный редактор серии – В.Н.Орлов, друг Антокольского; он же автор вступительной статьи. Составитель – Анна Александровна Саакянц, признанный специалист по творчеству Цветаевой. Вполне вероятно, что и Владимир Николаевич по-дружески и Ариадна Сергеевна, у которой сложились добрые и доверительные отношения с Антокольским, обратились к нему за советом: что из неопубликованных стихов Цветаевой могло бы войти в готовящийся том. И это понятно: он – признанный поэт, компетентный литератор, знает советскую конъюктуру, а главное – доброжелателен, готов помочь. И, видимо, Антокольский принял участие в подготовке книги.

Чтобы убедиться в обоснованности такой гипотезы, мы подсчитали, какое количество стихов из книги «После России», помеченных буквой «Н», вошло в том ББП. Кроме того, существовало еще два сборника, в той или иной мере отражавших творчество Цветаевой с 1922 по 1925 годы. Во первых, это сборник, составленный самой Мариной Ивановной по приезде в Россию в 1940 году, который так и не был опубликован. (В дальнейшем мы используем для него сокращенное обозначение Сб40.) Во-вторых, это сборник «Избранное», вышедший в издательстве «Художественная литература» в 1961 году, приуроченный к двадцатилетию елабужской трагедии и с него, как теперь считается, началось возвращение поэта Цветаевой в Россию. (Мы используем для него обозначение Худлит.) Конечно, составители при подготовке новой книги учитывали содержание и этих сборников тоже. Поэтому мы также проверили, какое количество стихов помеченных Антокольским буквой «Н» в книге «После России» встречаются в этих сборниках. Результаты анализа представлены в Таблице 1.

Таблица 1 состоит из четырех колонок, каждая из которых представляет один из четырех изучавшихся нами сборников. Знак плюс (+) возле стихотворения означает, что оно было включено в соответствующий сборник. Знак минус (-) – что соответствующее стихотворение не было включено в сборник. Знак «?» в колонке для Сб40 показывает, что нам неизвестно, имелось ли в этом сборнике соответствующее стихотворение.

Данные приведённые в трех последних колонках Таблицы 1 позволяют вычислить, какой процент стихов, отмеченных Антокольским буквой Н в книге «После России», встречается в Сб40, Худлит и ББП. В случае Сб40 это число получено по формуле:

Количество «+» в колонке Сб40 х100%
Количество «+» в колонке «После России»

Формулы для Худлит и ББП аналогичны.

Таблица 1.

 

Стихи помеченные буквой «Н» в книге

«После России»

1928

Сб40

1940

Худлит

1961

ББП

1965

Сивилла
1. «Сивилла: выжжена, сивилла: ствол.»
+ +
2. «Каменной глыбой серой...» + +
3. «Сивилла- младенца: К груди моей» + ?
Деревья
1. «В смертных изверясь»
+ +    
2. Когда обидой опилась + + +
3. Купальщицами в легкий круг + + +
4. Други! Братственный сонм + + +
5. Беглецы? Вестовые? + + +
6. Не краской, не кистью! + + +
7. То, что без видения спала + + +
8. Кто едет – к смертной победе + + +
9. Каким наитием – какими истинами... + + +
Хвала богатым + + +
Плач цыганки по графу Зубову + ?
Федра
1. Жалоба «Ипполит! Ипполит! Болит!»
+ + +
2. Послание «Ипполиту от матери...» + + +
Поэты
1. «Поэт издалека заводит речь...»
+ + + +
2. «Есть в мире лишние, добавочные...» + + + +
3. «Что же мне делать, слепцу и пасынку...» + + + +
Диалог Гамлета с совестью + + +
Занавес + + + +
Сахара + + +
Наклон + + +
Двое
1. «Есть рифмы в мире сем...»
+ +
2. «Не суждено, что б сильный с сильным...» + +
3. «В мире, где всяк...» + +
Попытка ревности + + + +
Полотёрская + +
Расстояние: версты, мили... + +
Количество стихов, помеченных буквой «Н»: 29 19 6 27
Процентное содержание стихов, помеченных буквой «Н», в сборниках Сб40, Худлит, ББП   65% 21% 93%

 

Расчёты показали, что в Сб40 содержится 65% стихов, отмеченных буквой «Н». В Худлит их только 21%. В ББП – 93%. Это позволяет заключить, что книга «После России» была основным источником стихов Цветаевой за 1922-25 годы, отобранных для готовящегося тома в ББП. Это подтверждает нашу гипотезу о том, что Антокольский в 1964 году работал над составлением новой книги Цветаевой. Есть все основания полагать, что он делал это по просьбе В.Н.Орлова и А.С.Эфрон. А заглавная буква «Н» перед многими стихотворениями может означать «новое», «нужное» или «непубликованное».

По советским понятиям публикация в серии ББП была чрезвычайно престижной: поэт, чьи произведения вышли книгой этой серии, становился признанным классиком. По выходе книги в конце 1965 года Марина Ивановна Цветаева стала фактом русской (советской) литературы. Павел Антокольский содействовал этому в меру своих возможностей. Его имени в официальных источниках, связанных с изданием Цветаевой в ББП, мы не нашли, но мы показали, что к той публикации он причастен был, хотя и неформально. Собственно, уже известно, что в 1960-х Антокольский способствовал признанию Марины Цветаевой в русской культуре. Мы получили еще одно тому подтверждение.

Помимо буквы «Н» возле заглавий встречаются подчеркнутые названия стихов, подчеркнутые строки или отмеченные вертикальной чертой целые четверостишья. Эти пометки относятся, вероятно, к более позднему периоду жизни Павла Григорьевича – концу 1960 – началу 1970, потому что для них уже характерна некоторая, а в ряде случаев и выраженная, нетвердость руки: там, где предполагались прямые линии, мы видим извилистые кривые. Руки у Антокольского всегда были неловкие, а после семидесяти это стало заметно уже и в почерке.

Цветаева блестяще владеет словом, и Антокольский внимательно изучает, как она создает свой стих: как рифмует: «три дольки ... и только»3, как играет словами: «маятников маята»4, «пошлина бессмертной пошлости»5, «перины без перил»6, «страсти поджары и ржавы»7, «прόводы вверяю проводáм»8. Но главное – это образная ткань её стиха: Антокольский отслеживает страница за страницей, как она создает поэтические образы: подмечает все цветаевские оксюмороны: «невыспавшийся сон»9, «неприсваивающие руки»10 и особенно внимателен к образам, имеющим символическое начение.

Например, в стихотворении «Раковина»11 Цветаева называет свои «ладони раковинными», что символизирует объятия любящей, оберегающей женщины. Это и маленький мир и, в то же время, бездна: и выйдет из той бездны её возлюбленный «жемчугом». А она, раковина, рождая драгоценный жемчуг, уже не только любовница, но и мать, которой «...каждая пытка в пору, в меру...». Её «руки неприсваивающие», а значит, она не отберёт у любимого свободу, позволит ему поступать как он сам того захочет. «...Лишь ты бы, расторгнув плен,/Целое море хлебнул взамен!» Эти последние строки, как и всё стихотворение, символичны. Плен – отношения между любящими, а вот море – символ, допускающий разные интерпретации. С одной стороны, это мир «лжи и зла», из которого она своего любимого когда-то «вызвала и взяла», и теперь, без неё, он хлебнет горя... (Использованное в стихе слово «хлебнул» невольно вызывает такую ассоциацию). С другой стороны, это мир со всем его богатством событий, человеческих связей, жизненного опыта, удач, успехов, и это та вершина, на которой может оказаться выпестованный ею её избранник. Возможны и другие интерпретации. С безошибочным чутьем подчеркнул Антокольский последние строки: именно смысловая многозначность символов и делает произведения фактом литературы и искусства.

 

В другом стихотворении Антокольский отметил: «В мнимую руку взять/Мнимость другой руки»12. «Руки» здесь, как в предыдущем примере «плен» и «море», – символ. «Мнимость руки» – символ обмана.

Интерес Антокольского к символике Цветаевой не случаен. Символика была родственна его мировосприятию. Потому и возникло в 1917 году их с Мариной Ивановной «поэтическое братство». Ещё в те же годы он увлекался стихами Блока, признанного символиста, называл себя его последователем, признавался, что его первые стихи – сплошное подражание Блоку. Тоже ведь не случайность.

Осмысливая свой путь в поэзии, Антокольский записал в дневнике 24 декабря 1964 года: «Мои стихи конца двадцатых годов, которые я сейчас понемногу восстанавливаю, сильные и сплошь нецензурные – как тогда, так и теперь. Это значит, что я начинал дорогу, которую вынужден был не продолжать». И он ушёл – ушёл туда, куда вели его обстоятельства жизни – в реализм. И нельзя сказать, что это был творческий тупик. Ведь две наибоее зрелые его поэмы – «Сын» и «В переулке за Арбатом» – написаны в реалистическом ключе. Но Антокольскому всегда было тесно в рамках реализма. А в шестидесятых стало ещё и скучно. И он начал перерабатывать и публиковать свои ранние стихи, но осторожно, потому что всегда помнил 1949 год – кампанию, обвинявшую его в космополитизме, формализме, эстетизме и прочих измах, о которых сегодня вспоминать противно13.

Судя по всему, интерес Антокольского к символизму никогда не угасал, хотя временами могло показаться, что он отошел от него совсем. Возможно, и сам он так думал. Но анализируя, как он работал с поэзией Цветаевой, убеждаешься в обратном.

Однако самое, пожалуй, интересное связано с циклом стихов под названием «Провода». Этот цикл надолго приковал к себе внимание Павла Григорьевича. Цветаева воспевает телеграфный столб, «чувств непреложный передатчик». Он могуществен и проносит в стальных проводах то, чего «печатный бланк не вместит»: электрическое «лю-ю-блю...», «про-о-щай..», «про-о-стите..», «ве-ер-нись...», «жа-аль...», «у-у-вы» – всю палитру её неразделённой любви. «Я прόводы вверяю проводáм,/И в телеграфный столб упершись – плачу»14, – пишет Цветаева. А в следующем стихотворении телеграфному столбу себя уподобляет: «Гудят моей высокой тяги/Лирические провода»15.

Антокольский был поражён новизной образа – позднее мы не раз встретим упоминания электротока как метафоры в его собственных произведениях: это и «Электрическая стереорама»16, это и целый сборник под названием «Высокое напряжение»17, это и публицистическая статья «Перевод – служба связи»18. У Антокольского сравнение себя и поэзии с электрической энергией не такое как у Цветаевой, но образ, несомненно, тот же. Оказалось, что любимое Антокольским «четвёртое измерение», как символ чего-то таинственного и непостижимого, у Цветаевой тоже встречается, хотя и несколько в ином значении. Похоже, и «четвёртое измерение» заимствовано им у Марины Ивановны.

Самое поразительное, что в одном из стихотворений цикла фигурируют слова и выражения принятые в современной математике, особенно в той её части, которая стремительно развивалась именно в начале XIX века.

Это сердце моё, искрою

Магнетической – рвёт метр.

 

– «Метр и меру?» Но чет – вёртое

Измерение мстит! – Мчись

Над метрическими – мёртвыми –

Лжесвидетельствами – свист!19

В виде поэтических образов здесь появляются такие научные понятия как «метр и мера», «метрические пространства», «четвёртое измерение». Можем предположить, что о двух последних понятиях Цветаева узнала в Берлине или в Праге – культурных центрах Европы. Ещё в 1911 году была издана брошюра «Время и пространство» немецкого математика Г.Минковского. Она распространялась в образованных кругах европейского общества. Эти теории изучали в университетских курсах философии. Прочла ли Марина Ивановна о метрических пространствах и четвёртом измерении, услышала ли от кого-то из научной среды, объяснил ли ей кто-то смысл этих явлений, – сказать трудно. Несомненно одно: она использовала их в своих стихах с пониманием.

Взять хотя бы «метр». С одной стороны, это понятие научное, так же как и «четвёртое измерение», с другой – оно из теории стихосложения, определяется как ритмическая повторяемость ударных и безударных слогов. Метр – это то явление, в котором поэзия соприкасается с математикой. Интересно то, что в отличие от многих других поэтов, панически боящихся математики, Цветаева её не избегала.

В творчестве Антокольского «высокое напряжение» и «четвертое измерение», возможно, выглядели причудами художника. Но это был прорыв в новое поэтическое видение, свойственное ещё Цваетаевой. Проживи Цветаева дольше, она могла бы донести до читателей открывшуюся ей связь науки и поэзии, но этого не произошло. В некоторой степени эту задачу выполнил Антокольский.

И, наконец, последний, завершающий этап работы Антокольского с книгой «После Россиии» отражен в его коротких фразах, записанных возле некоторых дат цветаевских стихов. Сделаны записи в 1977-м – предпоследнем году его жизни.

Возле цветаевского «11 августа» находим фразу «Началось на ул. Щукина». Возле «12 августа» – фразу «Уже Открытое шоссе». Рядом с «28 августа» – «Еще Открытое шоссе». Около «15 сентября» – «Выезд с Открытого шоссе». Эти даты удивительным образом совпадают с датами событий, произошедших в жизни Антокольского, только гораздо позже – в 1977 году, через 54 года после написания Цветаевой её стихов. Лето и осень 1977 года, более месяца, Павел Григорьевич провёл в больнице. Так что его «началось на улице Щукина» надо понимать как начало заболевания – головная боль, потеря сознания, вызов «Скорой помощи». На следующий день он был госпитализирован, и располагалась больница на Открытом шоссе. Вернулся же он домой действительно в середине сентября.

Антокольский придавал большое значение совпадениям, особенно совпадениям дат. И ожидал, что за этим на первый взгляд поверхностным совпадением кроется более глубинное. И искал его в содержании стихов. И интересно, что находил! Так, в стихотворении «Письмо»20, дату которого Антокольский пометил как начало своей болезни, находим такие строки

Так счастья не ждут,

Так ждут – конца:

Солдатский салют

И в грудь свинца

Три дольки. В глазах краснó.

И только. И это – всё.

.....................................

(Квадрат письма:

Чернил и чар!)

Для смертного сна

Никто не стар!

«В глазах красно./И только. И это – всё», – пишет Марина Ивановна 11 августа 1923 года, но это же то, что фактически произошло 11 августа 1977 года с Антокольским! И он в самом деле мог не вернуться из забытья. Интересное совпадение. А вот еще одно. В стихотворении «Минута»21, возле даты написания которого Антокольский оставил запись о своем прибытии в больницу, у Цветаевой читаем: «О как я рвусь тот мир оставить,/Где маятники душу рвут...». Значит, оба поэта 12 августа разных лет думали о возможности «мир оставить». И уж совсем невероятное совпадение связано с 15 августа. Цветаева в этот день написала стихотворение «Последний моряк», в котором есть строки «...с тобой, о жизнь,/ Торгуюсь: ещё минутку...»22 А Антокольского в этот день выписали из больницы. И было так естественно для него, вернувшись домой, отметить вертикальной чертой на полях около стихотворении «Что, Муза моя? Жива ли ещё?..»23 такие строки:

– Что, братец? Часочек выиграли?

Больничное перемигиванье.

Эх, дело мое! Эх, марлевое!..

Получается, что Марина Ивановна предугадала – день в день – что произойдет с Антокольским через более чем полвека? Или это он в конце своей жизни выполнил какую-то намеченную ею, вероятно, для себя самой, программу бытия, но не состоявшуюся из-за ранней гибели? Каким языком описать такое явление? Может быть, поэты знают? Мы, ученые, – пока нет.

Комментарии Антокольского к другим стихам сборника вызваны более радостными воспоминаниями – В том числе, о его прошедшем за год до этого восьмидесятилетнем юбилее. Рядом с датой стихотворения «Двое» – 30 июня 1924 г. он пишет «Сабантуй 76 г.». Так он называет празднование своего восьмидесятилетия. И похожую запись находим в конце стихотворения «Раковина», датированного 31-м июля, – «1-ое и 2-ое в 76 г.». В те дни – первого и второго июля 1976 г. – проходило чествование Павла Антокольского в московском доме литераторов – сначала в большом актовом зале, а на следующий день – в банкетном зале. Это было самое яркое и радостное событие последих лет его жизни: пришли его друзья и коллеги, – все, кто его любил и почитал. Ему рукоплескали сотни поклонников – большой зал дома литераторов был переполнен. Он был счастлив. А потом он вернулся домой, в обстановку, которую нельзя было назвать благоприятной.

Шариковой ручкой размашисто оставил Антокольский записи в такой ценной книге!.. Но не будем упрекать Павла Григорьевича. То, что для многих выглядит беспечностью, небрежностью, а для библиофилов вандализмом, в данном случае – свидетельство крайней заброшенности старого поэта. Вполне могло случиться, что у него и карандаша-то оточенного не было. Незаслуженно горькая выпала ему старость, не по возрасту трудная24.

Он угасал. Уже не писал стихов. Оставалось совсем недолго... Он думал о смерти. В одном из стихов находим подчёркнутую им строку: «Смерть – тоже вне класса!»25. И ещё среди родственных ему мыслей Марины Ивановны им выделена вот эта:

Ятаган? Огонь?

Поскромнее, – куда как громко!

 

Боль, знакомая, как глазам – ладонь,

Как губам –

Имя собственного ребенка.26

М.И.Цветаева не из легко понимаемых поэтов, и не всё в её стихах Антокольский понимал и принимал тотчас же по прочтении – он до многого дозревал с годами. Он снова и снова к ним возвращался – в некоторых стихах пометки сделаны дважды, а то и трижды. Это и «Раковина», и цикл «Провода». С ними он рос и как поэт, и как личность. А когда старость совсем сузила поле его внимания и казалось, что он теряет чувство реальности, книга, с которой он за добрые полвека сроднился, сослужила ему еще одну добрую службу. Она стала для него универсальной помощницей, панацеей, иначе не скажешь, – здесь и поэзия, в которой он находит утешение, и календарь, благодаря которому он соотносит себя со временем, и своего рода дневник. И, может быть, по-настоящему Антокольский понял Марину Ивановну Цветаеву – всю трагедию её существа и существования – именно в последний, предсмертный период своей жизни.

На титульном листе книги есть дарственная надпись: «Дорогому Павлику Антокольскому // Москва – Мёдон – ? // Марина Цветаева // Мёдон, 20-го июня 1928 г. // Vehgangenheit steht noch bevor //». Цветаева не знала, где произойдет их следующая встреча и произойдет ли, – об этом говорит знак вопроса в строке «Москва – Мёдон – ?», – но она верила, что их поэтическое братство, рождённое когда-то «в советской – якобинской – Маратовой Москве»27 не прошло бесследно. Заключительная фраза в переводе с немецкого звучит так: «Прошлое ещё предстоит». Слова оказались пророческими. И то, как заботился поэт Антокольский, чтобы в русской культуре осталось имя поэта Цветаевой, добрая память о ней, и та роль, какую сыграла в его жизни ею подаренная книга, – это ли не знаки поэтического братства?

 

 

Примечания

1 Цветаева М. После России. 1922-1925. Париж., 1928.

2 Стихотворение «Дарю тебе железное кольцо...» опубликовано в издании: Цветаева М. Повесть о Сонечке//Собрание сочинений в четырёх томах. Т. 4. М.: Эллис Лак, 1994. С.353-354.

3 Цитируется стихотворение «Письмо» (Марина Цветаева. После России. 1922-1925. Париж., 1928. С.108-109).

4 Цитируется стих. «Минута» (Там же. С.109-110).

5 Цитируется стих. «Попытка ревности» (Там же. С.134-135).

6 Цитируется стих. «В мозгу ухаб пролёжан...» из цикла «Сон» (Там же. С.137-138).

7 Цитируется стих. «Здесь страсти поджары и ржавы...» (Там же. С.76-77).

8 Цитируется стих. «Чтоб высказать тебе...» из цикла «Провода» (Там же. С.66-67).

9 Цитируется стих. «Здравствуй! Не стрела, не камень...» (Там же. С.14-15).

10 Цитируется стих. «Раковина» (Там же. С.106-107).

11 Там же.

12 Цитируется стих. «Помни закон:/Здесь не владей!» (Там же. С.11-12).

13 Н.М.Грибачев. «Против космополитизма и формализма в поэзии». Газета «Правда», 16 февраля 1949 г. Фонд Александра Н.Яковлева. Документ №113. http://www.alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/69552

14 Цитируется стих. «Чтоб высказать тебе...» из цикла «Провода» (Марина Цветаева. После России. 1922-1925. Париж., 1928. С.66-67).

15 Цитируется стих. «Всё перебрав и всё отбросив...» из цикла «Провода» (Там же. С.67-68).

16 Стихотворение «Электрическая стереорама» опубликовано в издании: Антокольский П. Стихотворения и поэмы. Л.: Советский писатель, 1982. С.254-255.

17 Антокольский П. Высокое напряжение. М.: Советский писатель, 1962.

18 Антокольский П. Перевод – служба связи. Литературная газета. 19 февраля, 1966.

19 Цитируется стих. «Самовластная слобода! Телеграфные провода!..» из цикла «Провода» (Марина Цветаева. После России. 1922-1925. Париж., 1928. С.68-69).

20 Цитируется стих. «Письмо» (Там же. С.108-109).

21 Цитируется стих. «Минута» (Там же. С.109-110).

22 Цитируется стих. «Моряк» (Там же. С.118-119).

23 Там же. C. 149-150.

24 Из неопубликованных дневников П.Антокольского за 1976-1977 г.г.

25 Цитируется стих. «Поезд жизни» (Марина Цветаева. После России. 1922-1925. Париж.,1928. С.123-124).

26 Цитируется стих. «Моряк» (Там же. С.139)

27 Строка из стихотворения, посвящённого М.Цветаевой друзьям студийцам-вахтанговцам П.Анто­кольскому, Ю.Завадскому и В.Алексееву. См. М.Цветаева. Повесть о Сонечке. С. 355.