Автобиография

Павел Антокольский
Автобиографический набросок, написанный в 70-х годах

Я старше двадцатого века на четыре года. Я помню слишком многое, что здесь и не уместится. Помню, как восьмилетним мальчиком приехал с родителями из Петербурга в Москву и услыхал крики газетчиков о трагедии Цусимы и смерти Чехова. Через год, 6 декабря 1905 года в переулке рядом с домом, где жили мы, выросла баррикада, а на следующий день она была разбита царскими войсками. Так история непроизвольно вторгалась в детство. Но время шло отнюдь не с той скоростью, к которой привыкли мы сегодня. На окраинах великого города жалобно перекликались тяжёлые паровозы по ночам, а утром к ним присоединялись фабричные гудки.

В гимназии я учился посредственно, хотя и любил уроки литературы и латынь. К началу первой мировой войны был нерадивым студентом юридического факультета, а втайне мечтал о театре. Так что со второго курса университета забросил государственное и римское право ради драматической студии под руководством Евг. Вахтангова в одном из московских переулков. Поскольку актёра из меня не вышло, весь избыток духовных сил целиком ушёл в поэзию. Стихи из меня извергались, как из помпы, но мне предстояло найти себя, определить своё лицо.

Тут помогли два обстоятельства. Первое было в самом явлении Александра Блока. Через его поэзию я понял значение метафоры как некоей волшебной силы, преобразующей мир, перестраивающей решётку жизненных молекул на свой музыкальный лад. Ещё важнее была в 1918 году встреча с Мариной Цветаевой. Она была старше меня года на четыре. От неё первой я услышал не только одобрение моим стихам, но и проницательную их оценку. Марина угадала во мне такого же мастерового, каким была сама, а я понял, что не боги горшки обжигают. Так начиналась жизнь поэта.

В 1921 году стихи мои были впервые напечатаны в альманахе, который редактировал Валерий Брюсов. А через год вышла первая книжка стихов, - за нею пошли и другие. Но моя связь с театром продолжалась. Время было горячее, да и молодость в самом разгаре. В 1923 году вместе с вахтанговцами я впервые побывал за рубежом, в Швеции и в Германии. Послевоенный, голодный и страшный Берлин произвёл на меня сильнейшее впечатление и оказался отправной точкой для многих будущих поисков и находок. (Явление Зои).

В то же время с повелительной силой заявляла о себе принадлежность к определённому поколению, - к поколению двадцатых годов, волею истории начинавшему советскую поэзию. Не ища друг друга, мы встретились далеко не случайно - как сверстники и соратники. Багрицкий, Тихонов и Каверин стали моими друзьями. Вслед за ними те, кто несколько моложе: Луговской, Светлов, Кирсанов... Было до рези в глазах очевидно, что каждое десятилетие нашей жизни окрашено резко по-своему, у каждого свой музыкальный напор в мировом оркестре. (Многое пропускаю). Для поэта этого достаточно, чтобы расти, изменяясь, как говорится, до полной узнаваемости.

Дальше меня ждали непоправимо трагические утраты. В 1942 году смертью храбрых пал мой восемнадцатилетний сын Владимир Антокольский. В 1968 году, под самый Новый год, скоропостижно угасла моя жена и возлюбленная, подруга всей жизни Зоя Бажанова. Как известно, трагедия может вывернуть человека наизнанку, но в конечном счёте человек поклонится трагедии в ноги за громовый урок о торжестве жизни. Такой вывод не оптимистичен. Вообще оптимизм – мировоззрение плоское, равно как и пессимизм. Они, как два зеркала, стоят друг против друга: то, что в одном справа, в другом слева, - только и всего.

В продолжение всех лет, оставшихся здесь за кадром, я продолжал много странствовать и по необъятным просторам нашей родины, и за рубежом от Парижа до Китая, от Стокгольма до Вьетнама, от Новосибирска и Томска до Югославии. Расстояния огромны. Но не географическими пространствами, не тремя эвклидовыми измерениями характерна жизнь художника в наше время. Существует и четвёртое измерение – Время в его загадочной сущности. И мои странствия во времени перекрывают все географические расстояния. Не дай бог, если меня заподозрят в какой-то шарлатанской мистификации, как старика Калиостро, - однако осмеливаюсь утверждать, что был рядом с Робеспьером накануне девятого термидора IV года республики; а ещё раньше, в пятнадцатом веке нашей эры бедствовал и погибал вместе с Франсуа Вийоном; а ещё значительно раньше был в начале IV века нашей эры в триклинии у Диоклетиана. А если говорить о совсем незапамятной дали веков, то я вспомню встречу с царицей Нефертити за четырнадцать веков до нашей эры. Дело обстоит именно так благодаря способности художника к перевоплощению. Других секретов нет никаких.

На этом я могу кончить. Здесь многое недосказано. Пропущенное остаётся на моей совести. Но дело облегчено тем, что пропущенное – в моих книгах. Современная жизнь характерна рекордными скоростями во всех областях труда и деятельности, ускорением этих скоростей, и ускорением самих ускорений. Вот от чего каждая жизнь есть ничто иное, как фрагмент, оборванный на полуслове.