О В.Я.Брюсове и Кафе Поэтов

 

Автобиографическая повесть П.Антокольского «Мои записки». 1953. Часть 2.4

 

Кафе Поэтов – дохлое, но странное и подозрительное заведение на Тверской. Еды в нём мало, почти никакой, разве что чай с сахарином, да пирожные с сахарином, да чёрный кофе чуть ли не из толчёного угля, так от него першит в горле. Посетителей тоже никаких не предвидится, разве случайно забредёт приезжий командированный дурак, да чекист в кожанке сверкает из полутёмного угла бессонными глазами в синих кругах. Здесь собираются поэты. Их очень мало. Все как на подбор – неизвестные, непечатающиеся. Они опасливо дружат, обнюхиваясь как дворняги на улице, но у них есть высокий покровитель – Валерий Яковлевич Брюсов, который честно готов влюбиться в каждое, чуть проявившее себя дарование. Делает он это безотказно, даже с исступлением.

Я первый раз сижу перед Брюсовым. В руках у него палка с серебряным набалдашником. Усы, борода и бобрик на голове тоже серебряные. Пиджачная пара – серебряно-серая, щегольская. Он лёгок, быстр в движениях, ловко берётся за спинку стула и вместо того, чтобы сесть на стул, молниеносно бросает эту мебель под себя, осёдлывает её как конька и продолжает подскакивать сидя. Всё его существо дышит бодростью и силой. Он всегда свежевыбрит. Он смеётся, картавит, говорит отрывисто, как будто лает. Это лай восторженный, с визгливым подъёмом вверх в конце рулады. Так встречает давно-жданную хозяйку молодой ласковый барбос. Брюсов, конечно, не молод, но хозяйка у него только одна – Поэзия. Он читает латинские и французские стихи, читает Ломоносова, читает самого себя. Когда читает себя, любит иллюстративные жесты: если в стихах есть «треножник», он обязательно покажет растопыренной рукой, что треножник стоит на полу, что он низенький; если на треножнике курится благовоние, он покажет указательным пальцем винтообразный дымок; он прочертит в воздухе пальцами абрис пистолета, бокала и т.д. В чужие стихи вонзается острейшим анализом, - деликатно, но безжалостно. Понимает с налёту, сразу отмечает всё, - формальные достоинства и недостатки предпочтительно. Брюсов абсолютно щедр:

- Выступать? Пожалуйста, сегодня же вечером! Печатать? - в ближайшем номере!!

И он действительно пускает нас в звучащую и печатающуюся поэзию, как будто пускает волчки. Одно только его занимает - как определить того и этого: неосимволист, неоромантик, неоакмеист... Эти прозвища раздаются как попало и тут же отменяются. Я побывал и в тех и в других и в третьих, даже не зная об этом.

Органическая потребность Брюсова заключается в том, чтобы заново создавать поэтические течения, завязать борьбу между ними, принять в ней участие на правах арбитра. Он обожает поэтическую молодёжь. Пожалуй, он любит её больше, чем поэзию. Старый тигр символизма устал от кровавых охот, но не прочь попрыгать для озорства и резвости.

Я очень любил стихи Брюсова в гимназии, ещё в средних классах. Дифирамб Городу (Царь властительно над долом огни вонзал в небосклон...) был не только любимыми стихами, но чем-то вроде исповедания веры. Так начинался наш доморощенный урбанизм. Сколько смешных подражаний вызвали брюсовские стихи о городе. Помню, например, такое:

Город, город – ха-ха-ха!

Нам недолго до греха.

Ха-ха!

 

Но увлечение Брюсовым уже сильно потускнело к описываемому времени, т. е. к 1920 г. Личное знакомство породило интерес к живой личности, но не воскресило интереса к его поэзии. Основное было в том, что Брюсов был прекрасный и благородный учитель поэзии, гувернёр молодёжи. Никого сколько-нибудь равного ему в этом деле я никогда после не встретил. Впоследствии уже мы, мои сверстники и я сам, вложили в дело воспитания молодых поэтов изрядную долю страсти, если не умения. Это были – в первую очередь Багрицкий, Луговской, кое-кто другие. Но нам было легче. Нас поддерживала организованная общественность, привычные для советского общества формы общения с молодёжью, будь то семинар в Литинституте или кружок молодых при каком-нибудь издательстве.

А Брюсов был новатором, он делал непривычное и новое в непривычных и новых, им самим на ходу создаваемых условиях, просто – на уличном перекрёстке, ибо мало чем отличалось от перекрёстка пресловутое Кафе Поэтов.

Кто же там был из молодых? – Сергей Буданцев, больше организатор, нежели поэт, подручный у Брюсова, деляга с острым умом, причислявший себя почему-то к «неофутуристам»; его жена, милая и одарённая Вера Ильина; Адалис, голодная девчонка из Одессы, явившаяся в Москву в туфлях на босу ногу и сразу пленившая Брюсова: в её смуглой, плебейской некрасивости действительно было что-то пленительное; Арго – из Харькова, привезший стилизаторскую книжку «Весёлая Англия»; младшие имажинисты Кусиков и Грузинов Первый из них играл на гитаре, весьма нравился каким-то подозрительно накрашенным девицам, являвшимся в Кафе; второй совсем выветрился в памяти. Когда являлись главари направления, Шершеневич и Мариенгоф, был шум, много слушателей, ожидание скандала. Но скандалов обычно не было. Участие Брюсова превращало в академию всё, даже имажинизм.

Это была очень ранняя пора Советской власти. Жители московского центра соприкасались с нею меньше и поверхностней, нежели рабочие окраины. Мы знали учреждения: Лит. Отдел Наркомпроса, ТЕО, где маячили Вяч. Иванов и Мейерхольд. У нас не было печати. Наша поэзия была изустной, произносимой поэзией. Какие-то дельцы, особенно имажинисты, умудрялись выпускать свои книги, хоть и малым тиражом, продавали их в своей же книжной лавке. Мы о таком и не мечтали. И когда Брюсов в первый раз напечатал два мои стихотворения во временнике Наркомпроса «Художественное Слово» - поистине это было для меня чем-то вроде второго рождения: я вошёл в Литературу, подпись П. Антокольский так же мыслима в печати, как подпись «Л. Толстой» или «В. Шекспир». Я не загордился, но понял: что-то в моей жизни решено бесповоротно.