О Московской Ассоциации Драматургов. О А.Я.Таирове.

Автобиографическая повесть П.Антокольского «Мои записки». 1953. Часть 3.1 (отрывок)

Литературная жизнь становилась общественной жизнью. Конечно, формы этой общественной жизни были совсем не такими, как сейчас. Их приходилось искать, создавать на ходу, экспериментировать. Всё было более, чем скромно, почти убого. Но в маленьких ячейках возникала товарищеская среда, выковывались общие взгляды, мы учились на своих и чужих ошибках.

Возникла Московская Ассоциация Драматургов – МАД. Её участниками были Волькенштейн (председатель), Файко, Масс, Ромашов, Эрдман, Глоба, Липскеров, Зархи, Акушкин. Я прочёл свои ранние вещи, «Инфанту» и «Обручение». Меня приняли. Мы собирались раз в неделю на квартирах друг у друга. Много было взаимной амнистии. Кукушка хвалила петуха, и петух отвечал тем же. Всё это как водится. И всё-таки это было рабочее, производственное дело. Масс писал сатирические обозрения в стихах для Фореггера. Они начались прямым продолжением поэтики Маяковского на новом и классическом материале. Глоба искал новых тем для своей романтической драматургии, задорно мешал стили. Волькенштейн веско теоретизировал, и мы считали его непогрешимым арбитром. Файко только что начинался. Его «Озеро Люль» показалось нам откровением, равно как и «Воздушный пирог» Ромашова. Мы помогали друг другу в чём и как могли.

Во времена расцвета МАДа, году в 1924 Владимир Масс, работавший Завлитчастью в Камерном Театре, привлёк Глобу, В. Зака и меня к написанию для Таирова политобозрения. Как всегда, Таиров был в репертуарном прорыве. У него не было современных пьес, не было вообще чутья к ним. Его за это ругали на всех театральных перекрёстках. Имя Камерного Театра рассматривалось как синоним застарелого аполитизма. Пьеса была срочно нужна. Таиров снабдил всех нас четырёх авансом. Мы его поделили, на душу вышло по несколько сот рублей, деньги по тем временам немалые, на них можно было прожить два месяца с семьёй.

Разговаривали мы с Таировым самоуверенно, всё время ссылаясь на то, что мы «люди апробированные». Таиров сумрачно говорил «да, да, конечно» и сумрачно шёл на всё, чтобы ублажить наш гонор. Что значит «апробированные», - то ли, что нас где-то испробовали и на лбу каждого стоит проба, - то ли что-нибудь ещё более ответственное, - никто из нас не ответил бы тогда, но круговая порука самоуверенности выдержала всё.

К работе мы приступили без колебаний и без раздумий. Нам попался занятный фельетон в «Известиях» - о фабриканте моющего средства «Кукироль», который в чём-то был связан с какой-то тёмной международной авантюрой, направленной против нашей страны. Других подробностей я не помню. Мы быстро сварганили сценарий и начали работать. Тут был и обезьяний процесс в Америке, и парижское кафе, где собираются белоэмигранты, и Папа Пий, и контр-революция на Балканах, и кабинеты финансовых акул – все политические злобы дня. В целом получился дешёвый разнобой, хотя отдельные сценки были сделаны и неплохо, в частности кафе эмигрантов, сплошь написанное в стихах.

Прочли пьесу Таирову, он ликовал и взялся за постановку. Я дополнительно написал какие-то песенки. Четыре автора решили скрыться за коллективным псевдонимом. Он был составлен из четырёх наших фамилий – «Замаглобан» или что-то в этом роде. Таиров недоумевал, досадывал, подозревал, что нам зазорно подписаться на афише Камерного Театра. На самом же деле было другое, проще и хуже: мы попросту боялись, предчувствуя свой собственный авторский провал, но сказать об этом Таирову, конечно, нельзя было.

Премьера состоялась очень скоро. На ней была вся требовательная и взыскательная Москва, все театральные критики, актёры из других театров, самое важное начальство. Спектакль с треском провалился. Виноваты в этом были и мы, конечно, ибо работали наспех и спустя рукава. Но ещё больше виноват Таиров, который никогда не умел установить контакт со зрительным залом. Спектакль получился мёртвый, политическая соль куда-то испарилась в танцах и трюках, а если она и прозвучала, то скандально. Было и бестактное – повешенных революционеров изображали какие-то гимнасты на ходулях. Вокруг шеи их болталась петля, а виселица была приделана к спине каждого. Мы уходили из театра, боясь показаться на глаза своим многочисленным знакомым. Это был провал непоправимый с похоронным звонком всех газет, с глумлением.