О А.Я.Таирове и Камерном Театре

 

Автобиографическая повесть П.Антокольского «Мои записки». 1953. Часть 2.3

 

А что было потом? Память путает сроки, сближает и раздвигает их по своему произволу. Это моё смутное, междуцарственное время было шатание и блуждание. Были ещё какие-то весьма халтурные представления «Гибели Надежды», где я играл чуть ли не две роли сразу, уже совсем в случайной труппе. Шефом этого предприятия был Вигилев, участвовал в нём и Серов и Баратов.

Осенью 1919 г. Вигилев и я уже стучались в двери Камерного Театра. Таиров принял нас любезно, ему импонировало заполучить учеников школы МХАТ, беглецов от Вахтангова. Это был корректный, нарядный господин с большим самообладанием. Он любил витиеватые фразы с иностранными словами вроде «экспрессивно», «антураж», «спорадически». В нём была намеренная властность и совершенно явная жадность к жизни. Он не умел по-настоящему привлечь к себе, как Вахтангов или даже Гзовская, но некоторым обаянием обладал, особенно в деловых разговорах у себя в кабинете, а не за режиссёрским столиком.

Рядом с ним была прекрасная подруга его жизни, артистка поистине великая в те времена – Алиса Коонен. Один звук её голоса возбуждал волнение и печаль несмотря на манерность речи. Случайно я знал Коонен давно, со школьной скамьи. Ещё в гимназические времена я увидел её впервые за чайным столом буржуазной еврейской семьи. Тогда она была юной артисткой МХТ, только что сыграла Митиль в «Синей птице». Помню лукавый, любознательный взгляд, брошенный вскользь и исподлобья, помню бледное матовое личико. Она отламывала пальцами бисквиты, быстро швыряла их в рот, смеялась и болтала по-французски с каким-то гостем. Манерности не было и в помине. Она была просто и бесхитростно молода. Видел я её потом в «Свободном театре», в пантомиме «Покрывало Пьеретты». Это начало её начал, головокружительный успех, всемосковское признание.

Наш приход в Камерный театр совпал с постановкой «Принцессы Брамбиллы» Гофмана. Таиров часами стоял на сцене. Пиджака не снимал, рукавов не засучивал, хлыста в руках не было, - но это был настоящий дрессировщик. Он чертыхался, топал ногами, со лба его лил седьмой и десятый пот, репетиции продолжались часами, изо дня в день, по плану. Он требовал только одного – неукоснительного исполнения своего режиссёрского рисунка. Каждое движение, каждый переход, каждый жест, каждая интонация были им предусмотрены (либо изобретены тут же, что всё равно), их приходилось повторять, вдалбливать, зазубривать. Постепенно это задуманное теряло всякую свежесть новизны, а стало быть и оправдание, но Таиров жёстко стоял на своём: повторять, повторять, повторять только то и буквально, что им показано. Сцена уличного венецианского карнавала. Какая-то вспомогательная, безымянная пара, он и она, молодые люди. Она вбегает на сцену, за нею он. Всего две реплики:

Она: Ах, как я ловко его обманула.

Он: А я всё-таки догнал тебя!

После чего – объятие. Таиров находит интонацию этим нескольким ничтожным словам. Первый раз, в его устах интонация, пожалуй, имеет какой-то оттенок задора, непринуждённости. Но чем точнее затверживают актёры навязанное им, тем нелепее и манернее звучат слова. Мне жалко, что я не могу записать эту манерность, как записывают музыкальную фразу, но сейчас, более чем через 30 лет, она навязчиво зудит у меня в ушах, как осенняя муха. И это во всём, в главных ролях, в массовых сценах. Всё – вычурно, всё – не как в жизни, всё произвольно. По личному впечатлению фигуранта в этом спектакле могу удостоверить, что мне было предложено шире расставить ноги, держать руки на весу, как будто я пытаюсь не то отбить волейбольный мяч, не то обнять некое крылатое видение. Ни оправданий, ни объяснений – лишь бы соблюдена была поза – а там двигайся, прыгай, кривляйся, уродуй себе лицо полосатым гримом, пускай одна бровь полезет за висок, а другая закорючкой опустится в ноздрю, - чёрт с тобой! Это называлось экспрессивным стилем. Что-то было в этом беспомощное и не слишком грамотное.

Но странное дело! Когда я потом смотрел представление «Принцессы Брамбиллы», оно мне нравилось! Какой звон и блеск шли со сцены! Как непринуждённо двигалось, пело, плясало это озорное сборище масок. Как фантастически хороша была Брамбилла – Миклашевская и её верный любовник, великолепный Фердинандов. Конечно, это не был Гофман. Слишком всё ярко освещено, слишком грубо-театрально. Нехватало тумана, иронии, недоговорённого. Но в пределах возможного для этой театральной школы, для этого направления – «Брамбилла» была шедевром.

В спектакле были мои песенки. Они были очень плохи, не сценичны, не вокальны, чему помогала и вычурная музыка Половинкина.

Впоследствии я не однажды видел Таирова. На протяжении многих лет он мало менялся. То же самообладание, тот же громкий голос, та же манера властного импрессарио. Сильно сдал он только за последние годы. В 1949 г. я встретил А. Я. у Эренбурга – в тяжёлый год для Камерного театра. В газете «Культура и жизнь» была напечатана разносная, уничтожающая Таирова статья. Страшно было смотреть на него. Руки его тряслись, лицо было отёчное, лилового цвета. Он пил что-то крепкое и лил себе на рубашку, на пиджак. По прежнему он только смеялся, обнажая ровные, блестящие зубы. Но это был полумертвец. Скоро он действительно ушёл из жизни.

Осенью 1920 г. я без сожаления ушёл из Камерного Театра; сезон 1920-21 гг. пробыл во II Студии МХТ. Тут уже нечего вспоминать. К этой труппе я никак не приспособился. Ни лица, ни запросов у Студии не было. Лучшие актёры открыто держали курс на скорейший переход в метрополию Художественного Театра. Остальные попросту тянули служебную лямку в расчёте на паёк. Я был среди них.